Образовательный сайт Мушкатовой Марии Сергеевны
Консультации о поступлении
Заочное дистанционное образование с получением государственного диплома Московского государственного индустриального университета (МГИУ) через Internet

 

Реклама:

 

Реклама:



Рассылки Subscribe.Ru
Современное образование
Подписаться письмом

 

 

 

 

Но с уст Родольфо не сходила застывшая улыбка паралитика.

Он все больше худел. Одежда, сшитая на мужчину весом девяносто шесть кило, стала свободна, и, кроме подтяжек, приходилось надевать пояс, чтобы придержать обвисшие складками брюки. Из чересчур просторной сорочки торчала дряблая, сморщенная шея. Его часто тошнило, а потом он мочился кровью.

«Решительно, Родольфо стал соблюдать диету, чтобы опять жениться»,— с тонким юмором заметил лиценциат Балькарсель, А Асунсьон однажды по окончании завтрака шепнула брагу: «Свинья! Служанки жалуются, что ты делаешь свои гадости прямо на крыше... и все это... стекает по трубе в патио». Только Налог ничего не говорил, хотя он был единственным, к кому во время семейных трапез отец обращал свои взгляды, полные любви и молившие о нежности.

Отец все назойливей донимал сына этими взглядами, словно сознавал, что ему уже осталось мало времени для любви. Болезненная улыбка Родольфо во время трех трапез всегда была обращена к мальчику. Напрасно Балькарсель велеречиво разглагольствовал о поведении родных и чужих. Напрасно Асунсьон взглядом укоряла брата в том, что он недостаточно внимательно слушает речи хозяина и главы семьи. Душа старика Себальоса была постоянно устремлена к сыну, а Налог, уткнувшись лицом в тарелку, как бы не замечал этого вопиющего факта.

— Ради бога, тетя, скажи ему, чтобы он не смотрел на меня так! — воскликнул однажды вечером Налог.
— Что это значит? Что за поведение?—проворчал Балькарсель, когда Налог вдруг отшвырнул салфетку и вскочил на ноги рядом с Асунсьон. Тирада лиценциата против отрыжек «выдохшегося якобинства» времен Хуареса была прервана этой выходкой. Разъярясь, Балькарсель вдруг понял, что в течение всей речи его слушали только притворно.— Решительно, тут не оказывают мне должного уважения. Ты, садись и ешь. Что за выходка! Сейчас же повтори суть всего, что я говорил. А вы, Родольфо, вы, который явно повинны в этом неуважении, что вы скажете? Надеюсь, вы согласитесь, что в этом доме должны кого-то слушаться, и я не понимаю, как вы...

Но с уст Родольфо не сходила застывшая улыбка паралитика. Напряженный его взгляд был по-прежнему прикован к разнервничавшемуся мальчику.
— Як вам обращаюсь, Родольфо! — сказал Балькарсель, и лицо его стало иссиня-багровым.
— Он болен, Хорхе... он не понимает...— попыталась вмешаться Асунсьон, оправдывая брата причиной, которую до сих пор никто из членов семьи не решился назвать вслух. Балькарсель проглотил гнев, соблюдая молчаливый уговор семейного клана: не оказывать насилия, чтобы к тебе не применили насилия, умалчивать о личных переживаниях, говорить только сентенциозные общие места. «Ах, да!» — спохватилась его жена, подумав, что это в первый раз она говорит открыто о болезни Родольфо.


{SHOW_TEXT}

Солнце скрылось, и в ризнице вдруг стало темно Налог поцеловал руку Обрегону и подошел Родольфо сознавал, что утратил любовь сына В часы бессонницы было наблюдать восход солнца. У него появилась страсть к портретам родственников  Как далеки... мы, такие, как мы есть, от того, чем могли быть. Сестра Асунсьон слушала Родольфо, чопорно выпрямившись Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и вышел из столовой. «Мы живем недолго,—говорил невнятный голос.— А умираем долго, очень долго».  Рано или поздно это ждет всех нас.