Образовательный сайт Мушкатовой Марии Сергеевны
Консультации о поступлении
Заочное дистанционное образование с получением государственного диплома Московского государственного индустриального университета (МГИУ) через Internet

 

Реклама:

 

Реклама:



Рассылки Subscribe.Ru
Современное образование
Подписаться письмом

 

 

 

 

Ты когда-нибудь молился за других

— Никто не вправе так говорить. Чтобы приблизиться к богу, всегда нужны будут двое. Один человек не может этого сделать. Ты понял меня, ты ведь уже взрослый? Один не может.

Неужели Ты когда-нибудь молился за других? Поймет ли? Приподнятое решительное лицо Налог, с молчаливым вызовом и надменностью обращенное к священнику, казалось, говорило о понимании. Но не в этом увидел Обрегон взрослого человека, а в той тени сомнения, что промелькнула в глазах мальчика. Ибо Налог, когда падре сказал: «Один не может», вспомнились слова горняка Эсекиеля Суно. Рука священника опять прикоснулась к его волосам, озаренным самым ярким лучом солнца в минуту, когда оно ближе всего к человеку,— солнца умирающего.
— Как бы тебе это объяснить? Я хочу, чтобы ты понял. Я не хочу тебя принуждать к чему бы то ни было... Ты когда-нибудь молился за других?—В голосе Обрегона появился металлический оттенок, и рука его тяжело легла на плечо Налог.—Или ты только бросал господу вызов, как мне вот сейчас? Только оскорблял его своей гордыней?
— Почему—гордыней? — тихо спросил мальчик. Падре начал прохаживаться по ризнице, скрестив руки на груди, обдумывая ответ. Налог предвосхитил его вопросом:—Разве это гордыня, если я думаю, что должен исполнять заветы Христа, как исполнял их он сам?
Лицо его зарумянилось. Обрегон, заметив это, сказал с упреком:
— Ты думаешь, что можешь равнять себя с Иисусом Христом!
— Я думаю, что могу подражать ему.
— Какими силами избавить тебя от этого недуга!
— Не кричите, пожалуйста.
— Я слушаю тебя, сын мой, понизив голос, падре Обрегон впервые почувствовал, покоряясь спокойному гону мальчика, большую волнующую нежность. Старая сырая ризница со всей своей пышностью предстала перед ним в эту секунду молчаливого размышления как некие подмостки театра. Теперь это было не только подсобное помещение, хранилище риз. Добрый падре Обрегон, такой опытный пастырь, некогда отлично учившийся в семинарии, постепенно утратил под влиянием застойной, провинциальной жизни привычку к диалогу. Поэтому, прежде чем продолжить беседу, он подумал, что, возможно, у него не хватит внутренней силы найти нужные слова.

У этого мальчика, вооруженного дерзостью, была по крайней мере надежная опора в словах, в которые он верил. Как он ответит, он, пастырь? Найдутся ли у него настоящие, весомые слова—не те избитые формулы, которыми довольствовались обычные исповедующиеся, все эти крестьяне и богомолки, просившие у него совета? По тому, как глубоко это его задело, он почувствовал значительность брошенного ему вызова. А затем жалость к самому себе—и тревожащую, неодолимую нежность к мальчику. Это чувство и сказалось в его словах:
— Прежде чем ты начнешь говорить, позволь сказать тебе кое-что. Ты—человек, согласен, но ты очень молод. Грехи твои не могут быть велики. Не могут слишком разниться от грехов других молодых людей вроде тебя. Думал ли ты когда, что есть тысячи и тысячи юношей, которые... как и ты...


{SHOW_TEXT}

Превосходный случай утвердить свое верховное владычество в доме. Встревоженные руки мужа были слишком далеко Я трудился не для себя, а для мальчика Он чувствовал на своих плечах тяжелую руку священника Золотые колонны его вздымались до потолка Сумеешь ли ты отдать свою любовь другим людям Солнце скрылось, и в ризнице вдруг стало темно Налог поцеловал руку Обрегону и подошел Родольфо сознавал, что утратил любовь сына В часы бессонницы было наблюдать восход солнца.